[promity]

Никола́й Семёнович Леско́в — русский писатель. Его называли самым национальным из писателей России: «Лескова русские люди признают самым русским из русских писателей и который всех глубже и шире знал русский народ таким, каков он есть». Википедия
Родился: 16 февраля 1831 г., Орёл
Умер: 5 марта 1895 г., Санкт-Петербург



«Жизнь Николая Лескова», Андрей Лесков

– 1 из 252 –
ВСТУПЛЕНИЕ

Мертвому тимпан — не погудка.
Пословица.

On ne doit que la verite aux morts.
Voltaire. [Ничего, кроме правды, о мертвых. Вольтер (франц.). ]

Можно сделать правду столь же, даже более занимательной, чем вымысел.

Л. Толстой.

(Письмо к Лескову 14/Х 1893 г.)

“На похоронах моих прошу никаких речей обо мне не говорить. Я знаю, что во мне было очень много дурного и что я никаких похвал и сожалений не заслуживаю. Кто захочет порицать меня, тот должен знать, что я сам себя порицал”.

Вволю натерпевшийся от критики, Лесков, за два года до своей смерти, такими словами своей “посмертной просьбы” положил запрет на какие-либо о себе суждения над открытой его могилой.

23 февраля (7 марта) 1895 года, в ранние сумерки мягкого, полувесеннего петербургского дня, погребение совершилось в заповеданной покойным немоте и ничем, благодаря ей, не нарушенной сосредоточенности.

Дальше все потекло чредою общей: по мере того как оседала могила писателя, росли разноречивые, нередко злоречивые, критические о нем отзывы и умозаключения, а попутно множились и во многом недостоверные “воспоминания”.

Помимо вольных или невольных импровизаций в области якобы непосредственно личных воспоминаний или существенных биографических неверностей в них допускалось неряшливое цитирование его статей и, порою даже преднамеренное, искажение и перекраивание текста его писем [Этим особенно грешат публикации А. II. Фаресова, а отчасти и Л. И. Веселитской (В. Микулич).].

Эти легковесные изделия всегда заставляли с горечью вспоминать нарочито злую на сей предмет сентенцию, приписываемую остромысленному Риваролю:

“Самая ужасная вещь для умерших писателей — воспоминания о них так называемых друзей и поклонников”.

Само становится рядом, столетием позднейшее, речение и нашего отечественного острослова — А. Ф. Писемского:

“Умереть я не боюсь: боюсь того, что какой-нибудь щелкопер немедленно напишет обо мне в газетах биографическую статейку, наврет в ней с три короба, да еще деньги за нее получит”.

Из многого, писанного о Лескове в послереволюционное время, самой яркой и проникновенной является вводная статья к изданию его произведений (1923 г.), в которой Горький называет его “волшебником слова”, “достойным встать рядом с такими творцами литературы русской, каковы Л. Толстой, Гоголь, Тургенев, Гончаров [См. также: Горький М. Несобранные литературно-критические статьи. М., 1941, с. 91.]”.

В области “воспоминаний”, как водится, со дня смерти писателя нагромождено (и до недавних лет продолжало нагромождаться) немало, мягко сказать, бессодержательного,

сомнительного и даже заведомо ложного (А. Алтаев, В. Русаков, Н. Кузьмин; не опубликованные — Е. И. Борхсениус и многие другие).

Этим повелительно ставится задача: дать достоверное для тщетно пока ожидаемого полноценного критико-исследовательского труда о Лескове.

Я знаю, что в некоторых отраслях полнее меня этого дать уже некому. Но я знаю и всегда знал также и то, как трудна и тяжела такая задача для близких большинства крупных, а с тем и сложных, людей.

“Сладок будешь — расклюют, горек будешь — расплюют”,— говорила бабушка Лескова, Акилина Васильевна Алферьева.

Умильная иконопись не даст “ключа к разумению истины”, по самой природе своей — жестокой и суровой.

Как же быть? А сделать что-то надо, давно пора. И времени впереди уже не избыточно: надо спешить, а то и не успеешь…

Кто же тогда, кто другой даст то, что, при большом насилии над собой, идя против многих канонов и держась только правды, какова бы она ни была, могу дать я — проживши с Лесковым двадцать лет нераздельно и еще восемь в постоянной близости к нему? И разве крупные люди в долготу дней принадлежат семье?

Итак, покорствую и иду на трудный искус: вместо бездоказательной “воспоминательной” трухи — дать достоверную повесть дней и трудов “тайнодума”, “рассказ которого одухотворенная песнь”.

Начатые в июльской книжке “Вестника Европы” 1893 года воспоминания А. И. Фаресова об А. Н. Энгельгардте вызвали гневные указания Лескова их автору:

“Статья напоминает блюдо, которое, как говорят, невкусно подано” (2 июля).

“Повторяю вам: написать очерк характерного лица — дело оч(ень) трудное и мастеровитое” (7 июля).

“Мастеровитые” очерки — дело писательское. Мое — дать то, что, “тлена убежав”, может облегчить познание Лескова.


Читать полностью: http://readr.ru/andrey-leskov-ghizn-...#ixzz2mxZmvBXn

[promity]

Николай Семенович Лесков, Лев Николаевич Толстой. Переписка

3. 1888 г. Июля 23.

23 июля, 88, Аренсбург.

Досточтимый Лев Николаевич.

Покорно Вас благодарю за письмо Ваше от 17 июля которое я получил здесь
вчера. Оно мне было и утешением, и радостью, и ободрением. Отправив письмо к
Вам, я стал себя укорять, для чего я это сделал? Зачем я позволил себе Вас
утруждать просьбою, да еще такою хлопотною? И стал я на себя сердиться
ежедневно, и положил в уме, что Вы мне не должны отвечать, потому что
просьба моя груба и нахальна. Вы меня утешили, ибо я вижу, что просьба моя
не показалась Вам неуместною. Мне ведь не к кому было обратиться с
этим вопросом, кроме Вас. Я радуюсь, что Вы здоровы и отдыхаете среди
любимых Вами сельских занятий, и я получаю ободрение в Вашем совете
работать, не заботясь об угодничестве цензуре. Я от этого много страдаю
материально, но еще более от дocaждений редакторских. Эти господа думают,
что непременно надо иметь их точки зрения и их заботы... За всем этим
маешься, маешься, да и устанешь, и начинаешь сам в себе сомневаться. В Вашем
слове я всегда черпаю силу, которая в нем есть и которая мне доступна для
усвоения. А потому я глубоко благодарен Вам за Ваше теплое и ласковое
письмо.
Совестно мне перед девицами, которых Вы понудили сесть ради меня за
"Пролог", но чтобы не лицемерить, - не смею от этой помощи отказаться, а
реку яко же обычно есть архиереям: "Приемлю, благодарю и ничесо же вопреки
глаголю". Справку, думается, можно сделать, легко, если у Вас есть
"месяцеслов" Косолапова. Там (помнится) есть оглавление и алфавит. Надо
найти "Севастиа", или "Себастия", а потом "мученики иже в Севастии", - тогда
сейчас и найдется то, что нужно. Выписочку мне нужно небольшую, но в которой
бы содержалась "суть", и притом подлинными словами "Пролога" или "Минеи",
потому что я имею такой план, - что мальчик раскольничьей семьи, перешедший
в господствующую церковь, - живет с дедушкой, добрым стариком, но дремучим
буквоедом, в землянке, на задворках и читает ему о мученицех в Севастии, 12
лет открывает в книге то, что дед "чел, чел да не узрел". Придут начетчики,
и 12-летний хлопец с ними будет спорить о духе, и "остро придет им
слово его", и "да не разорит он предания", отдадут его в солдаты, как "худую
траву - из поля вон". А там он пойдет "под пеструтины", и будет "профосом"
во исполнение повеления. Его доброта, чистосердечие; насмешки над ним; он
"прохвост". Аудитор богомольный научит заставить его быть "обозным палачем".
Надо удавить жида и поляка. "Прохвост" отказывается и делается новомученик
по севастийскому фасону. Таков мой план или моя затея, но я не знаю:
что там написано о севастийцах? Пособите мне, и молодым графиням на том же
кланяюсь.
Пишу же Вам все это со скоростию для того, чтобы Вы не послали мне справки
сюда, на Эзель, так как я на сих днях отсюда собираюсь уехать, а к 10-му
августа буду, или надеюсь быть в Петербурге (Фурштадская, No 50, кв. 4).
Прошу адресовать мне выписочку в Петербурге.

Верно Вам преданный и благодарный Н. Лесков.


6. 1889 г. Апреля 30.

30 апреля 89 г. СПб.

Лев Николаевич.

Вчера я послал Вам под бандеролькой мой маленький новый рассказ "Фигура".
Он позволен к печати и должен явиться в журнале "Труд" (приложение к
"Всемирной иллюстрации"). Это тот самый рассказ о родоначальнике украинской
штунды, о котором я писал Вам некогда, испрашивая у Вас совета, чтобы
сделать из этого маленький роман. Не получив ответа, я скомкал все в форме
рассказа, сделанного очень наскоро. Тут очень мало вымысла, а почти все
быль, но досадно, что я из были-то что-то важное позабыл и не могу
вспомнить. Кроме того - я Сакена никогда не видал и никаких сведений о его
привычках не имею. Оттого, вероятно, облик его вышел бесхарактерен и бледен.
Не могу ли я попросить Вас посолить этот ломоть Вашею рукою и из Вашей
солонки? Не укажете ли в корректуре: где и что уместно припустить для вкуса
и ясности о Сакене, которого Вы, я думаю, знали и помните. Пожалуйста, не
откажите в этом, если можно, и корректуру с Вашими отметками мне возвратите;
а я все Вами указанное воспроизведу и внесу в текст в отдельном издании.
Буду ждать от Вас хоть одной строчки ответа.
Гатцук передал мне свой разговор с Вами обо мне. Спасибо Вам, что знаете
меня и говорите обо мне. В суждении своем Вы вполне правы: не столь много
требуется "на нужу, сколько наружу". Душевное состояние мое, однако,
улучшилось и много улучшилось после того, как Вы мне написали, что "все
хорошо и полно жаловаться". Я не жалуюсь более, и в самом деле стало легче.
Помогите мне выправить и дополнить "Фигуру" в отношении неизвестного мне
Сакена.
Если Павел Иванович Не-Гайдуков у Вас - то прошу сказать ему мою
благодарность за присланные сегодня выписки из М. Арнольда.

Любящий Вас Николай Лесков.


Читать далее ...