[konstantins3]

ОСЕНЬ
(ОТРЫВОК)

Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?Державин.

I

Октябрь уж наступил — уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей;
Дохнул осенний хлад — дорога промерзает.
Журча еще бежит за мельницу ручей,
Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает
В отъезжие поля с охотою своей,
И страждут озими от бешеной забавы,
И будит лай собак уснувшие дубравы.

II

Теперь моя пора: я не люблю весны;
Скучна мне оттепель; вонь, грязь — весной я болен;
Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены.
Суровою зимой я более доволен,
Люблю ее снега; в присутствии луны
Как легкий бег саней с подругой быстр и волен,
Когда под соболем, согрета и свежа,
Она вам руку жмет, пылая и дрожа!

III

Как весело, обув железом острым ноги,
Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек!
А зимних праздников блестящие тревоги?..
Но надо знать и честь; полгода снег да снег,
Ведь это наконец и жителю берлоги,
Медведю, надоест. Нельзя же целый век
Кататься нам в санях с Армидами младыми
Иль киснуть у печей за стеклами двойными.

IV

Ох, лето красное! любил бы я тебя,
Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.
Ты, все душевные способности губя,
Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи;
Лишь как бы напоить, да освежить себя —
Иной в нас мысли нет, и жаль зимы старухи,
И, проводив ее блинами и вином,
Поминки ей творим мороженым и льдом.

V

Дни поздней осени бранят обыкновенно,
Но мне она мила, читатель дорогой,
Красою тихою, блистающей смиренно.
Так нелюбимое дитя в семье родной
К себе меня влечет. Сказать вам откровенно,
Из годовых времен я рад лишь ей одной,
В ней много доброго; любовник не тщеславный,
Я нечто в ней нашел мечтою своенравной.

VI

Как это объяснить? Мне нравится она,
Как, вероятно, вам чахоточная дева
Порою нравится. На смерть осуждена,
Бедняжка клонится без ропота, без гнева.
Улыбка на устах увянувших видна;
Могильной пропасти она не слышит зева;
Играет на лице еще багровый цвет.
Она жива еще сегодня, завтра нет.

VII

Унылая пора! очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса —
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса,
В их сенях ветра шум и свежее дыханье,
И мглой волнистою покрыты небеса,
И редкий солнца луч, и первые морозы,
И отдаленные седой зимы угрозы.

VIII

И с каждой осенью я расцветаю вновь;
Здоровью моему полезен русской холод;
К привычкам бытия вновь чувствую любовь:
Чредой слетает сон, чредой находит голод;
Легко и радостно играет в сердце кровь,
Желания кипят — я снова счастлив, молод,
Я снова жизни полн — таков мой организм
(Извольте мне простить ненужный прозаизм).

IX

Ведут ко мне коня; в раздолии открытом,
Махая гривою, он всадника несет,
И звонко под его блистающим копытом
Звенит промерзлый дол и трескается лед.
Но гаснет краткий день, и в камельке забытом
Огонь опять горит — то яркий свет лиет,
То тлеет медленно — а я пред ним читаю
Иль думы долгие в душе моей питаю.

X

И забываю мир — и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем —
И тут ко мне идет незримый рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.

XI

И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута — и стихи свободно потекут.
Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,
Но чу! — матросы вдруг кидаются, ползут
Вверх, вниз — и паруса надулись, ветра полны;
Громада двинулась и рассекает волны.

XII

Плывет. Куда ж нам плыть?. . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . .

[Влад 70]

Шестнадцать лет, невинное смиренье,
Бровь темная, двух девственных холмов
Под полотном упругое движенье,
Нога любви, жемчужный ряд зубов...
Зачем же ты, еврейка, улыбнулась,
И по лицу румянец пробежал?
Нет, милая, ты право обманулась:
Я не тебя, — Марию описал.

В глуши полей, вдали Ерусалима,
Вдали забав и юных волокит
(Которых бес для гибели хранит),
Красавица, никем еще не зрима,
Без прихотей вела спокойный век.
Ее супруг, почтенный человек,
Седой старик, плохой столяр и плотник,
В селенье был единственный работник.
121

И день и ночь, имея много дел
То с уровнем, то с верною пилою,
То с топором, не много он смотрел
На прелести, которыми владел,
И тайный цвет, которому судьбою
Назначена была иная честь,
На стебельке не смел еще процвесть.
Ленивый муж своею старой лейкой
В час утренний не орошал его;
Он как отец с невинной жил еврейкой,
Ее кормил — и больше ничего.

[Андрей С.]

Убийство Пушкина
http://vkontakte.ru/video?id=848058&...9927_140831575

[Андрей С.]

Четырестопный ямб мне надоел:
Им пишет всякий. Мальчикам в забаву
Пора б его оставить. Я хотел
Давным-давно приняться за октаву.
А в самом деле: я бы совладел
С тройным созвучием. Пущусь на славу!
Ведь рифмы запросто со мной живут;
Две придут сами, третью приведут.

Третья - это МЕРА? Есть какие соображения на этот счет?

[Влад 70]

Так и есть, это все давно знают наверное, мне вот непонятен второй смысловой ряд Метели.

[Андрей С.]

Сообщение от Влад 70

Так и есть, это все давно знают наверное, мне вот непонятен второй смысловой ряд Метели.

Тут есть два варианта.
1. Это может быть и мера, и материя, и информация.
2. Или только мера, в силу того, что она была спрятана жрецами.

[Михайло Суботич]

Сообщение от Андрей С.

Третья - это МЕРА? Есть какие соображения на этот счет?

По-моему имелась ввиду материя. Если человек мысленно формирует некий образ и наделяет его мерой, то образ может материализоваться.

Сообщение от Влад 70

Так и есть, это все давно знают наверное, мне вот непонятен второй смысловой ряд Метели.

Почитай ещё раз записку "О динамическом программировании будущего в творчестве А.С. Пушкина".

Маша - символ русского народа. Владимир, жених Маши - образ либеральной интеллигенции, которая терпит неудачу в желании управлять русским народом и вскоре уходит в небытие. В "Метели" важна хронология и числовые меры, хотя на первый взгляд их не видно. В других повестях Белкина хронологии по сути нет, потому что Пушкин искал наиболее благоприятный сценарий будущего для России и когда остановился на "Метели", то наделил повесть мерой.

Первый этап начинается в конце 1811г. Вопрос - зачем надо было упоминать этот год? На мой взгляд, это точка входа алгоритма. События метельной ночи происходят в начале 1812г., месяц я не понял какой (январь-февраль-март?), но сами события расписаны почти по минутам. По воле Случая Владимир Николаевич сбивается с пути, а Бурмин случайно венчается с Машей. Далее Маша заболевает и находится при смерти две недели, а "жених" психует и уезжает навсегда из этих мест, потом умирает в Москве.

Начало второго этапа не оговаривается, но "между тем война со славою была кончена, полки наши возвращались из-за границы." Бурмин даёт две подсказки:
1) "я женат уже четвёртый год и не знаю, кто моя жена"
2) "знаю, что некогда вы любили, но смерть и три года сетований"

Если он имеет в виду смерть Владимира, то "он умер в Москве, накануне вступления французов" - это сентябрь 1812г. + 3 года сетований.

Собственно всё, какие-то события уже начали сбываться, на мой взгляд. Зазнобин в своём выступлении 29.12.2011 г. сказал, что кто такой или кто такие "Бурмин" - каждый решает для себя сам, и ещё обратил внимание на прогноз Павла Глобы про события в 2015г.

Повесть "Метель"

Фильм Владимира Басова (1964г.):
[ame]http://www.youtube.com/watch?v=vw62UkX97bY[/ame]

[Андрей С.]

Сообщение от Михайло Суботич

По-моему имелась ввиду материя. Если человек мысленно формирует некий образ и наделяет его мерой, то образ может материализоваться.

...Две придут сами, третью приведут...

Да, Пушкин, мастер созданий образов и наделения их мерой (кодом). Тогда становятся понятны слова Зазнобина о том, что Пушкин заложил программу развития Русской цивилизации. Т.е. его отМЕРенные образы начинают материализовываться.

[tara]

Я своему сыну читаю Пушкина.

[promity]

С живым Пушкиным Россия избежала бы революции
Владимир Можегов
публицист
10 февраля 2020, 09:16

Наступил февраль, и вместе с ним вновь наступают дни, посвященные главной, быть может, русской трагедии – безвременной гибели главного русского поэта. Останься Пушкин жить – и многое в нашей жизни, возможно, пошло бы по-другому.

В последние годы своей жизни Пушкин, как мы знаем, активно занимался публицистикой, выпускал журнал и газету. Его зрелой идеологией был свободный консерватизм, а его искренним желанием было участие в общественно-политической жизни страны. Пушкин хотел выпускать издание, которое могло бы стать разумным, культурным рупором правительства.

Разумеется, и в зарождавшейся полемике между западниками и славянофилами он принял бы живое участие, и едва ли «умнейшему человеку России» (выражение императора Николая) нашлось бы здесь много конкурентов. Пушкин прекрасно знал и правый, и левый лагерь русской мысли, а его собственная мысль возвышалась над аргументами обоих лагерей.


Иными словами, взвешенное мнение Пушкина могло бы стать решающим в этой полемике, и России удалось бы избежать и рокового раскола мысли 40-х, и безумной варваризации и экстремизма разночинной интеллигенции 60-х, а, следовательно, и самого революционного вектора, по которому покатилась Россия.

Зрелый Пушкин был убежденным монархистом, а кредо его политической доктрины было совмещение фундаментальной традиции с необходимостью поступательного развития страны. Вспомним его знаменитую формулу: лучшие изменения те, которые происходят от одного улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений... Это кредо, вероятно, и стало бы магистральным направлением его общественно-политической мысли.



Другим направлением деятельности Пушкина стала бы, несомненно, история. Он закончил бы свой фундаментальный труд по истории Петра Великого и, несомненно, закрыл бы многие важные вопросы, касающиеся этого судьбоносного для России времени, дав принципиальные оценки деятельности Петра.

И здесь, думается, главной мерой пушкинского взгляда стало бы равновесие. Вспомним знаменитый афоризм Герцена о том, что на призыв Петра образовываться Россия ответила грандиозным явлением Пушкина... Что касается самого Пушкина, зрелый взгляд его на деятельность Петра был бы, думается, таким: Петр был великий преобразователь, революция которого была необходима и неизбежна, поскольку иначе Россию ждало бы безнадежное техническое отставание и гибель. Однако слом русского самосознания, вызванный этой революцией, был громадной трагедией. Следовательно, травму, нанесенную Петром, необходимо залечить. И сам Пушкин мог бы стать таким необходимым мостом между старой и новой Россией, между традицией и современностью, без огульного отрицания Запада славянофилов и без подобострастного поклонения каждой новой европейской моде западников. И, конечно, результаты этой цивилизационной работы Россия увидела бы гораздо быстрее, нежели это случилось в нашей реальной истории.

Наконец, колоссальным оказалось бы влияние Пушкина на плеяду русских поэтов и писателей. Прежде всего иначе сложилась бы судьба Лермонтова и Гоголя. Первый, скорее всего, не умер бы так рано, и мы увидели бы расцвет его зрелого таланта. Что же до Гоголя, то он смог бы, вероятно, завершить свою великую трилогию «Мертвые души».


Несомненно, прав Аксаков, утверждавший, что смерть Пушкина была главной причиной всех болезненных проявлений духа Гоголя. Лишившись точнейшего духовного камертона, которым для Гоголя и был Пушкин, он заболел душой и не смог закончить начатый труд. Замысел которого был поистине грандиозен.

Гоголь мечтал о преображении русской жизни. И магистральный труд его был посвящен этому чаемому преображению. Поэма «Мертвые души» задумывалась, как своего рода «Божественная комедия» Данте, отраженная в судьбе России. Первый том должен был стать своего рода «Адом», второй – «Чистилищем», а третий – «Раем», где и Чичиков, и другие герои должны были предстать обновленными людьми новой обновленной России...

Книга Гоголя, которая под трезвым взглядом Пушкина, вышла бы, конечно, гораздо более зрелой и обдуманной, могла бы лечь в основу программы действительных русских преобразований. Программы, которая, похоронив безумные мечтания революционной интеллигенции, бросила бы русскую «птицу-тройку» вперед, по пути духовного обновления.

Несомненно, Россию, ведомую такими пророками, как Пушкин и Гоголь, ждала бы более счастливая судьба и ясный путь, нежели тот, по которому повели ее Герцен, Белинский и демократы 60-х...


Остановимся, наконец, и на том моменте деятельности Пушкина, который сам он считал, видимо, главным в своем творчестве.

Главной темой Пушкина, с которой он пришел и раскрытию которой посвятил свою жизнь, была, несомненно, тема человеческой личности и ее духовного обновления. Таковы все пушкинские герои. Таков, например, Онегин. Вся эта поэма – о попытке обрести любовь. Попытке, правда, неудачной: Онегин оказывается неспособен ни ответить на любовь, ни вообще дорасти до нее.

Вообще, в своем понимании (или, скорее, мировидении) личности, человека, истории вообще, Пушкин далеко превосходил свой «ужасный век» и его философские теории.

«Вращается весь мир вокруг человека» – в этой пушкинской фразе заключена великая философия,

в фокусе которой кажется ничтожной вся, глубоко Пушкиным презираемая, философия просветителей, а «таинственная игра» истории с большой буквы – обретает свой по-настоящему большой смысл...

Вообще, сколь бы это не казалось странным, Новое время со всем его вниманием к проблемам личности и свободы, так и не создало своего философского учения о личности.

И замечательно, что та концепция личности, к которой в конце концов приходит Пушкин – гораздо ближе древним христианским философам, нежели революционным демократам и всей вообще философии просвещения.

Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на стихотворение «Из Пиндемонти» из завершающего «Каменноостровского цикла» (который иногда еще называют «Евангельским»).


Первые девять его стихов, в которых поэт перечисляет те «права» и «свободы», за которые в мире идут непрекращающиеся войны и на алтарь которых приносятся чудовищные жертвы «двуногих тварей миллионов» – пронизаны едким сарказмом: свобода прессы, свобода собраний («мешать царям друг с другом воевать») и прочие свободы, вплоть до «сладкой участи оспаривать налоги» – приравнены к тлену («все это, видите ль, слова, слова, слова»). Иная свобода дорога поэту:

...По прихоти своей скитаться здесь и там
Дивясь божественным природы красотам
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья
Вот счастье! вот права...

Перед нами настоящий гимн личности, по-настоящему духовно свободной и не детерминированной никакими законами этого мира (зависеть от царя, зависеть от народа?). Еще более ярко эта духовная свобода явлена в завершающем «Памятнике», где мы буквально видим личность, освобожденную не только от земного праха, но и, кажется, от самого закона земного тяготения; личность, свободно восходящую в самый зенит небес в «нерукотворном», недоступном забвению и смерти образе...


И сегодня, в поисках национальной идеи и особенно в условиях фактической смерти человека, расчеловечивания человека в трансгуманизме и других продуктах постмодерна, нам стоило бы пристально взглянуть на Пушкина и те образы идеальной личности, которые он нам дает. Противопоставив их современной западной концепции атомарного индивида и современной западной демократии, в которой человек, говоря словами Пушкина, оказывается абсолютно выхолощен, в которой от человека остается лишь «пустое место»...