[Игорь1977]

Ты не рано в лирику и грЫмматику ударился? Дебрессия чоли?
О таких вещах не говорят на форумах, это очень личное.

Сейчас не тот момент, чтобы нюни распускать.
"...Вытри слёзы, ведь волки не плачут.
Ни к чему им притворятся людьми..." Олег Медведев

Соберись, камрад!

[Solnechny]

Сообщение от Игорь1977

Ты не рано в лирику и грЫмматику ударился? Дебрессия чоли?
О таких вещах не говорят на форумах, это очень личное.

Сейчас не тот момент, чтобы нюни распускать.

Сейчас как раз тот момент, чтобы начать с себя. Время уже не терпит, и счёт пошёл на десятки. Вспомните Содом и Гоморру. "Если в этом городе найдется 10 праведников, я пощажу его". - Не нашлось...

[Solnechny]

Толяныч, благодарю Вас за поддержку, а оппоненту хочу сказать, что про личное можно притчами говорить. Так даже Христос говорил. Поэтому позвольте мне ещё одну притчу вам поведать:

ПЛОДЫ ФИЛОСОФИИ

Посреди леса стоял большой муравейник, в котором жили черные муравьи. Всё в муравейнике было, как заведено: сторожа сторожили, строители строили, рабочие работали, самцы оплодотворяли маток, а матки откладывали яйца. Все при деле, всё как по часам. Но надо же было так случиться, что в муравейнике завелся философ. Он, как и положено философам, ничего не делал, а все думал, что бы ему такое придумать, чтобы эту слаженную муравьиную жизнь разладить. Думал он, думал и придумал.
Как-то в разгар рабочего дня философ забрался на самую верхушку муравейника и пронзительным голосом произнес:
– Эврика!
Рабочие муравьи, которые в эту минуту пробегали, кто вверх, кто вниз, даже остановились от неожиданности: как-то уж совсем не по муравьиному звучала эта «эврика». Кто плюнул, кто пальцем у виска покрутил, а кто и послал философа куда подальше, но порядок был тут же восстановлен, и все опять принялись за свои дела.
Но философ не унимался. Стараясь придать своему виду как можно больше значимости, он, закатив глаза к небу, завопил:
– Красота, которая есть, – не есть красота.
От этих слов в муравейнике произошло что-то вроде сотрясения. Одни муравьи упали, как подкошенные, расстроив организованное движение вверх-вниз. Другие почувствовали расстройство желудка и вынуждены были срочно покинуть свои рабочие места. Даже матки перестали откладывать яйца, сославшись на мигрень, о которой раньше здесь никто и слухом не слыхивал.
Впечатление, произведенное философом на этот раз, было поистине потрясающим, но, к большому огорчению философа, опять непродолжительным. Муравейник быстро оправился от сотрясения и снова зажил своей обычной жизнью.
– Одной идеей тут ничего не поделаешь, – пыхтел от перенапряжения философ. – Идея сама по себе – пустой звук, а идея, у которой есть восприемники – это уже философия. – И философ стал повнимательнее к муравьям приглядываться.
Вскоре он заприметил муравья-строителя, выполнявшего свою работу с очень недовольным видом, при этом он что-то бурчал себе под нос, придирался к рабочим муравьям, а иногда странно жестикулировал своими тонкими лапами. По всему было видно, что он чувствовал себя явно недооцененным.
Философ незаметно подошел к недовольному муравью, который как раз в тот момент сотрясал воздух тонкой лапой.
– Красота, которая есть – не есть красота. – Загадочно прошептал философ, дыша строителю прямо в ухо.
От неожиданности муравей-строитель замер в неестественной позе. Какое- то время он стоял, как завороженный, пока лапы его не опустились со скрипом, а маленькая голова развернулась, удивленно разглядывая стоявшего перед ним философа. Наконец, придя в себя, он принял свой обыкновенный недовольный вид и буркнул в ответ:
– Надо же!
Столько лет он пытался доказать этим никчемным муравьям, что то, что они строят, есть ничто иное как убожество, но никто этого не понимал и понимать не хотел! Твердили одно: «как деды строили, так и красиво», – и больше ничего слушать не хотели.
Этот муравьиный здравый смысл настолько был противен недовольному строителю, что он даже выругался.
– Но теперь-то нас двое, – загадочно протянул философ.
– Что Вы хотите этим сказать? – строитель вытаращил глаза на философа и, не мигая, долго смотрел на него.
– До встречи вечером, – только и ответил философ, многозначно улыбаясь, и засеменил короткими лапами вниз по протоптанной дорожке.
Недооцененный строитель еле дожил до вечера. Он знал, он чувствовал, что пришел его час, и ждать оставалось всего-то ничего, но время, как назло, остановилось, и бедному строителю приходилось каждую минуту зубами тянуть, чтобы вечер все-таки наступил. Но что это был за вечер! А потом ночь напролет и день без устали философ со строителем в поте лица из муравьиного спирта стратегию и тактику вырабатывали. Работали, работали и выработали – муравейник затрясло, как на вулкане.
Черные муравьи были объявлены пережитками прошлого. Два стратега первыми в рыжий цвет перекрасились, и давай ошарашенных муравьев обрабатывать: в рыжий цвет под себя перекрашивать. Муравьи, от перекрашивания обалдевшие, проторенные дорожки забросили и в колонны по восемь построились.
– Рыжий рыжему – брат, а нерыжему – муравьед, – скандируют, шаг чеканят, на некрашеных муравьев страх нагоняют.
– Раз-два, взяли! – черный муравей упирается, в чан с краской лезть отказывается.
– Раз-два, ухнем! – ухнули черного муравья, да так, что и след простыл.
А у стратегов уже новая тактика выработалась: старый муравейник разрушить, а новый по их стратегическому пониманию построить.
Раз-два, – и нет муравейника. Перекрашенные муравьи, как очумелые, по развалинам ползают, концы с концами свести стараются, да ничего у них из этих стараний не получается. Муравейник «раз-два» и построили, а концы с концами не сводятся. Настоящих рыжих муравьев из соседнего леса выписали, а они вместо того, чтобы концы с концами свести, муравейник взяли да «раз-два» и между собой поделили.
Заплакали одуревшие муравьи:
– Что же мы наделали? И зачем мы этих стратегов послушали?
Бросились стратегов искать, да куда там – за семью печатями, свысока на рыжую чернь поглядывают, ухмыляются.
Крашенные муравьи давай рыжую краску с себя сдирать, но опять не получается: приросла намертво.
Ходят бедные муравьи неприкаянные: как деды строили, позабыли, что такое красота вспомнить не могут, рыжими так и не стали, а снова черными стать не могут. Шатаются муравьи унылые, кулаками на стратегов помахивают, а тем им с высоты фигуры из трех пальцев показывают: нате, мол, вам, выкушайте.
Стали муравьи думать.
– Надо черного самца где-нибудь отыскать и новое потомство вырастить.
Да где там! Матки на черных муравьев и смотреть не хотят. Им всё рыжих подавай, и не каких-нибудь крашеных рыжих, а настоящих, из соседнего леса.
Новые рыжие от всей души стараются, не жалея сил приплод увеличивают. А муравьята-то не рыжие получаются, а какие-то полосатые, совсем уж ни на что не похожие. Работать не хотят, из крашеных муравьев красивую жизнь себе выколачивают. Бывшие черные уже ноги еле волочат, а полосатым всё мало: красивую жизнь давай и всё тут.
Вот какими горькими оказались плоды философии! Один философствовал, а оскомину набить всем пришлось.

[Толяныч]

ИГОРЬ, депрессии у меня не бывает, бывает временная усталость. Я человек не верующий, а ведающий о духовном Бытии. Сам когда-то был материалистом, как сейчас понимаю - весьма вульгарным. Поэтому не переживаю, читая ваши посты))) Лет через несколько вы будете сами усмехаться над ними, а ещё через несколько лет вам станет неудобно за некоторые.... поверьте, мы это уже проходили. Но я не имею в виду, что вы безнадёжны... просто доберёте некоторый опыт, или некоторые факты... вы же не станете утверждать, что знаете абсолютно ВСЁ?

не за что, Солнечный... сказано было - "прельщены будут и избранные"... печально, но это и наблюдается...

[Solnechny]

И последняя притча о первородном грехе, единственном, который передается по наследству. Ребёнок рождается ангелочком, но как только начинает что-то соображать начинаются капризы и: Дай! Я сам! Это эгоцентризм, ощущение себя центром вселенной, или, по другому, самость. И причина всего плохого, что с нами происходит не в Ветхом Завете, а в том зле, носителем которого мы являемся и служим ему с утра до вечера. Что касается других грехов, мы имеем только предрасположенности к ним, а развиваются они при участии нашей личной воли.

ИЗ ЖИЗНИ ОДНОГО КОРОЛЕВСТВА

Жила-была королева Её Величество Самость. Больше всего на свете она любила надувать мыльные пузыри. Её Величество могла заниматься этим с утра до вечера, и все подданные, как могли, подражали ей в этом. Одни старались надуть для королевы самый маленький шар, другие – самый большой. Были и такие, которые соревновались в надувании самого перламутрового шара или самого бесцветного. Если кому-нибудь удавалось надуть шар, продержавшийся в воздухе целую минуту, имя супернадувателя заносилось в специальную книгу, и всё королевство целый день рукоплескало умельцу, пока кто-нибудь ещё более супернадувательный не заявлял, что может побить рекорд на ноль целых девять десятых секунды. Королевство замирало. Как одно огромное сердце, начинало оно отсчитывать доли секунды: одна десятая, две десятых, три десятых... девять десятых! Есть! Шар продержался в воздухе на целых ноль целых девять десятых секунды дольше прежнего! Вот это рекорд! Вот это достижение! Целых ноль целых девять десятых секунды! Рекордсмена подхватывали десятки рук и подбрасывали в воздухе до тех пор, пока ещё более дерзкий вызов не прерывал ликования и взрывов оваций. И всё это делалось для и ради королевы, которую считали непревзойденной в искусстве надувательства и с умилением называли Самой Надувательнейшей Из Всех Надувателей.
Каждый новый день начинался с газетных сообщений о том, сколько пузырей было надуто Её Величеством за прошедший день. Газеты подробно информировали королевство о результатах произведенных надувательств.
– Вы слышали, какое грандиозное надувательство планирует осуществить наша королева? – приветствовали друг друга при встрече жители королевства.
– Как же не слышали! И слышали, и читали, и уверены в том, что этим дело не закончится. Разве Вы не знаете нашу королеву?
Королева была щедра. Она всячески поощряла любые начинания и не скупилась на титулы. В конце каждой недели любой королевский подданный, принявший участие в турнире, мог получить титул «Надуватель недели». Учёные дули во все легкие, чтобы получить звание «Доктор надувательных наук». Артисты дули ушами, чтобы получить звание «Заслуженный надуватель королевства». Писатели с композиторами разводили мыльные оперы, чтобы заслужить честь быть «Членами союза надувателей». А полководцы устраивали парады и показательные бои пузырями в обмен на звание «Маршал надувательных сил». Самая Надувательнейшая не оставляла без своего высочайшего внимания ни одного сколько-нибудь значительного конкурса, потому что ничто не приносило ей большего удовольствия, чем надувание надувателей.
Королева всегда была в гуще событий. Проезжая в своей карете по делам очередного надувательства, она не упускала случая завернуть на многолюдную площадь, чтобы полюбоваться происходящими там сценами.
– Да разве с таким носом ты можешь быть надувательнее меня?
– А ты думаешь, что если у тебя глотка луженая, так тебя и надуть никто не посмеет?
– Пошел вон от меня, морда надутая, – кричали в другом месте.
– Сам такой! На себя лучше посмотри: дули тебя, дули, да, видно, недодули!
Накал надувательных страстей смягчал сердце королевы, и она, как правило, испускала слезу и тихо говорила: «Хорошо!»
Её Величество любила гулять по королевству незамеченной. Для этого она надевала самое простое платье, прикрывала лицо вуалью и, повесив на руку корзинку с незатейливыми букетиками, отправлялась на прогулку. Подойдя к какому-нибудь дому, она всегда умудрялась найти щелочку в зашторенном окне и какое-то время просто наблюдала за тем, что происходило внутри. Когда же наступал подходящий момент, она доставала из корзинки букетик и забрасывала его в дом через открытую форточку. В ту же секунду раздраженный голос выскакивал из форточки, как ошпаренный, и начинал угрожающе шипеть:
– Я сама всё знаю! Что ты меня всё время учишь?
Ещё один букетик, и пронзительный вопль бросался из форточки вниз, хрипя на лету:
– Я сам уйду! Не нужны мне ничьи одолжения!
– Ты сам во всём виноват! – бежало за ним вдогонку, вперемешку с громкими всхлипываниями.
Букетиков в корзинке становилось всё меньше и меньше, а радости на душе королевы – всё больше и больше. Когда же тонкие пальцы королевской руки, ударившись о плетеное дно опустевшей корзины, подсказывали её Величеству, что прогулка закончена, она прищуривала глаза от удовольствия и тихо произносила своё неизменное «хорошо!»
Но самым любимым занятием королевы было Великое Столкновение Мнений. Оно тщательно готовилось, и к его подготовке привлекались самые лучшие умы королевства. Сначала избирались кандидаты в участники. Выдержавшие требуемую степень надувания становились участниками и непосредственными исполнителями возложенной на них миссии всеобщего надувательства. Королевство разделялось на надувателей и надутых, а надутые – на правых и левых. Сначала правые кричали: «Это мы – правые!», а левые отвечали: «Нет, это мы – левые!». Потом правые кричали: «Правые, бей левых!», а левые отвечали: «Левые, бей правых!» Маршалы надувательных сил подтягивали пушки, для которых доктора надувательных наук изобретали взрывающиеся пузыри, а заслуженные надуватели королевства сочиняли лозунги и песни для поднятия духа надутых левых и надутых правых.
– Ах, как хорошо! – просто заливалась слезами умилённая королева и, возлагая цветы на могилы погибших героев, торжественно произносила:
– Самому надутому от его королевы.

[Толяныч]

с постулатом - согласен на 100%, а опус - не "цепляет"... аллюзии мутные, графоманского пошиба.