Для освоения некоторыми забавными персонажами нашего форума.
Безусловно, что инфраструктура флота менее обширна, чем инфраструктура сухопутных войск, а её элементы более компактны. Эти два фактора упростили перевод Флота на немедленную боеготовность в ночь с 21 на 22 июня. Но дело в том, что моряки имели систему управления боеготовностью флота в целом, имели представление о её быстродействии и потому осмысленно по собственной инициативе повышали боеготовность флотов так, чтобы эта система могла сработать. Поэтому проблема «внезапности» перед ВМФ не стояла.
Сухопутные войска, находившиеся в вéдении Наркомата обороны, этой проблемы не видели; системы управления боевой готовностью военных округов, частей, родов войск не разработали и не освоили в действии. Это привело к «внезапности» нападения, хотя потеря стратегической инициативы СССР после нападения Германии 22 июня 1941 г. — результат не внезапности, а НИЗКОГО по сравнению с требованиями времени профессионализма командования сухопутных войск СССР в двадцатые-тридцатые годы. Это касается в полной мере и репрессированных маршалов. Если бы они действительно создали систему управления боеготовностью сухопутных войск, аналогичную по назначению флотской, то от неё бы вряд ли отказались к 1941 г. и их преемники. Кроме того, репрессии затронули не только командование сухопутных войск, но и командование ВМФ.
Маршал Г.К.Жуков пишет:
«В оперативном плане 1940 года, который после уточнения действовал в 1941 году, предусматривалось в случае угрозы войны:
привести все вооружённые силы в полную боевую готовность;
немедленно провести в стране войсковую мобилизацию;
развернуть войска до штатов военного времени согласно мобплану;
сосредоточить и развернуть все отмобилизованные войска в районе западных границ в соответствии с планом приграничных округов и Главного военного командования.
Введение в действие мероприятий, предусмотренных оперативным и мобилизационным планами, могло быть осуществлено только по особому решению правительства. Это особое решение последовало в ночь на 22 июня 1941 года. В ближайшие предвоенные месяцы в распоряжениях руководства не предусматривались все необходимые мероприятия, которые нужно было провести в особо угрожаемый войной период в кратчайшее время.
Естественно, возникает вопрос: почему руководство, возглавляемое И.В.Сталиным, не провело в жизнь мероприятия им же утвержденного плана?» (Г.К.Жуков. «Воспоминания и размышления». М., Издательство агентства печати новости 1970 г., стр. 232).
Г.К.Жуков объясняет это тем, что все помыслы и действия И.В.Сталина «были пронизаны одним желанием — избежать войны и уверенностью в том, что ему это удастся» (там же, стр. 232, 233).
Сохранилось
письмо Гитлера к Муссолини от 21 июня 1941 г. В нём Гитлер уведомляет Муссолини о предстоящем нападении на СССР и пишет в частности следующее:
«И если я медлил до настоящего момента, дуче, с отправкой этой информации, то это потому, что окончательное решение не будет принято до семи часов вечера сегодня».
В момент написания письма решение по существу уже выработано, но ещё не оглашено в качестве необратимой директивы к действиям.
Письмо Гитлер завершает признанием:
«Позвольте мне, дуче, высказать ещё одну вещь. С тех пор как я принял это трудное решение, я вновь чувствую себя морально свободным. Партнёрство с Советским Союзом, несмотря на искренность наших желаний прийти к окончательному примирению, оказалось для меня тем более нестерпимым, ибо так или иначе оно неприемлемо для меня из-за моего произхождения, моих концепций и моих прошлых обязательств (выделено нами). И теперь я счастлив, избавившись от этих душевных мук». — У.Ширер «Взлёт и падение третьего рейха», Военное Издательство МО, т. 2, стр. 240.
Хотя Гитлер не уведомлял никого из своих союзников о сроках реализации конкретных планов войны против СССР и во избежание утечки информации, это его письмо Муссолини во многом психологически достоверно. И оно показывает, что Сталин был прав: непреклонно требуя от своих военачальников не допускать провокаций на границах с Германией, не поддаваться на провокации и не раздувать инциденты на границе, он до самого начала войны оставлял Гитлеру возможность преодолеть наследие его произхождения, его концепций и отказаться от его прошлых обязательств.
Договор же о ненападении и бурное развитие Советско-Германского сотрудничества в период 1939–1941 гг. было лучше, чем отказ СССР от переговоров и договора с Германией просто потому, что договор создавал благоприятную психологическую атмосферу для того, чтобы руководство третьего рейха могло освободиться от гнёта на политику произхождения, концепций и прошлых обязательств перед никчемными союзниками по «оси» и перед «мировой закулисой».
Если бы договор был не оглашён, то над руководством третьего рейха сверх психологического гнёта тех факторов, о которых Гитлер написал Муссолини, ещё довлело бы и вооружённое молчание Советского Союза, которое создавало бы пугающие неопределённости для Германии и закрывало бы возможности окончательного замирения обоих государств.
То обстоятельство, что Гитлер не нашёл в себе сил возпользоваться ко благу Германии предоставленными ему Советско-Германским договором возможностями изменения своей политики в мире и в пределах Германии, ни коим образом не является виной Сталина.
Это — вина Гитлера, которую свалили на Сталина. Сталин, как это видно из письма Гитлера к Муссолини, был очень глубокий психолог и правильно оценивал не только военные аспекты ситуации, но и психологическую подоплёку бушевавшей в Европе войны.
"КОБ Мёртвая вода. От социологии к жизнеречению."