[promity]

Либералы рядятся в пушкинский сюртук (и мочат корки):

День России
Виктор Коркия

Три завета Пушкина

В августе 1836 года, предчувствуя скорый уход, Пушкин написал стихотворение, которое, безусловно, можно и дόлжно считать его поэтическим завещанием.

* * *

Exegi monumentum

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.

Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспоривай глупца.

Итак, Пушкин считает главными своими заслугами пробуждение добрых чувств, прославление Свободы (обратим внимание – с большой буквы!) и призыв к милосердию – именно это (вкупе с его божественным поэтическим даром) делает памятник нерукотворным. Именно это возносит выше александрийского столпа – того рукотворного памятника, который во все времена сама себе пытается воздвигнуть власть.

К бронзовому Пушкину на Пушкинской площади любая власть (от Сталина до Путина) самодержавно благосклонна. Его издают, экранизируют и славословят. Но нерукотворный Пушкин по-прежнему опасен власть предержащим. И три пушкинских завета они стараются не вспоминать.

Ибо стоит вспомнить – и та (с маленькой буквы) свобода, которая всегда лучше, чем несвобода, улетучивается, как слезоточивый газ. И встают вопросы, которые принято называть риторическими.

Разве чувства добрые пробуждает опекаемое государством телевидение, ежедневно, ежечасно, ежеминутно демонстрирующее убийства и насилие? Благодаря TV, герои нашего времени – не Жеглов и Шарапов, а Дед Хасан и Япончик. Спрашивается – кому это нужно и для чего? Чтобы мы не забывали, кто в доме хозяин?

О какой Свободе думает Государственная Дума, когда принимает законы города Глупова? И о Свободе ли? Может быть, недалек день, когда «Закон о введении единомыслия в России», проект незабвенного Козьмы Пруткова, действительно станет законом?

Что, наконец, могут сказать о милости к падшим те, по чьей милости публично творится законное беззаконие?

Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу,
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу.

Без малого двести лет, как написаны эти пророческие стихи, – и без малого двести лет идет как по писаному. Правда, Николай I встречался с Пушкиным и отозвался о нем как об "умнейшем человеке в России". Однако вместо того, чтобы набираться от умнейшего человека ума, царь предпочел волочиться за его женой. Насколько он замешан в гибели Пушкина – вопрос спорный. Но так или иначе он причастен к его убийству – в этом нет никаких сомнений.

У Николая I, по словам его биографов, был "государственный ум". Несмотря на это (а может быть, как раз поэтому), встречаться с дерзким гусаром, написавшим Смерть Поэта, царь не стал. И Жуковский, придворный лис, видать, словом не обмолвился, что теперь избранный певец – этот гусар. Именно он – и никто другой. Что было дальше, хорошо известно: "за непозволительные стихи" Лермонтова сослали на Кавказ, где он, как и Пушкин, погиб на дуэли.

Теперь мы знаем, что у Лермонтова были стихи куда более непозволительные. И куда более пророческие. Написаны они Бог весть когда – в 1830 году, т.е. 16-летним юнцом.

Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон…

Стихотворение называется «Предсказание». Сбылось оно буквально.
Ни у кого на лице не написано – избранный певец. Это потом выясняется – кто избранный, кто не избранный. Иногда спустя десятилетия. А здесь и сейчас – поди разберись.

Читать Доски Судьбы могут не все. Далеко не все. Некоторые даже не подозревают об их существовании. С них (с неподозревающих) взятки гладки. Но не всем все сходит с рук. Николаю I сошло, а Николая II сгубило.

До 9 января Николай II, видимо, не понимал: кто такой Чехов. Не придавал значения. Чехов – и Чехов. А после 9 января понимать было нечего. Не все ли равно, понимает или не понимает Николай Кровавый, кто такой Чехов, если он не понимает, что он – Николай Кровавый? А он и правда не понимал. Не может человек про себя такое понимать.

Кто такой Лев Толстой, не понять было невозможно: весь мир это понимал. Но властителю России с властителем дум говорить было не о чем. И правда, о чем говорить Помазаннику Божию с отлученным от церкви? О непротивлении злу? О голоде? О Боге? О народном образовании? О надвигающейся Революции? О Шекспире? Ясно, что не о чем.

А в ипатьевском подвале говорить уже не с кем. Там не Лев Толстой, там – убийцы. Там ужас, кровь, боль, мука смертная и смерть мученическая. И дети, дети безвинные, безвинно убиенные…

Самовластительный злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, смерть детей
С жестокой радостию вижу…

Зачем Вы это написали, Александр Сергеевич? Почему не уничтожили? Вам ли не знать, что такие предсказания непременно сбываются. Знатоки уверяют, что это не про нас, – то ли про Людовика XVI, то ли про Наполеона. Но дети, чьи бы ни были, – все равно дети. И радоваться их смертоубийству поэт не может.

Конечно, это – предвестие.
Предсказание. Предупреждение. Предостережение.
И, конечно, речь идет о России.

Бродский где-то обронил мысль, что литература мстит за свою непрочитанность.

Пушкин знал, что он – Пушкин, и, видимо, надеялся, что его прочтут. Прочтут до того, как случится весь этот ужас. Но весь ужас в том, что в России власть не умеет читать. Считать кое-как, на пальцах, умеет, а читать – нет. И престол (как бы он ни назывался) окружают только рабы и льстецы.

Пушкин до сих пор не прочитан власть имущими. Кажется: и слава Богу! Не учить же их читать на свою голову! Пусть и дальше пытаются запрещать слова. Дуракам закон не писан. Тайной свободе Дума не указ.

Вот (для тех, кто умеет читать) непрочитанный Пушкин:

Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова.* –
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа –
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
___________
* Hamlet. (Прим. А.С.Пушкина)

Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья,
– Вот счастье! вот права ...

А вот непрочитанный Лермонтов:

Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда - все молчи!..
Но есть и божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный суд: он ждет;
Он не доступен звону злата,
И мысли, и дела он знает наперед.

А вот Маяковский:

Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре б…м буду
подавать ананасную воду!

Ленин не встречался с Маяковским. Ни Есенин, ни Блок не интересовали вождя Революции. Избранным певцом он считал Горького.

Сталин не стал разговаривать с Пастернаком о жизни и смерти.

Хрущев не общался с Евтушенко, Вознесенским и Окуджавой,
Брежнев – с Бродским и Высоцким,
Горбачеву было не о чем говорить со Шкляревским,
Ельцину – с Солженицыным.

Спрашивается – почему?

Встречаясь с гениями, они ощущают свое ничтожество. Сталину есть что сказать Рузвельту и Черчиллю. А Булгакову и Мандельштаму – нечего. Это для Хрущева и Ким Ир Сена он – Вождь и Учитель. А кто он для Ахматовой, Платонова, Хармса? Для Капицы, Ландау, Шостаковича, Фалька?

Сталин опирается на Государственный Страх и Государственную Тайну.
Без них Сталин – не Сталин, а бедный Сосо Джугашвили.

Пушкин оставил нам иные заветы:

Чувства добрые,
Свобода,
Милость к падшим.

Без них мы никто и звать нас никак.

https://www.facebook.com/photo.php?f...2523260&type=1