<...>
Проиграв в июле 1996-го президентские выборы, коммунисты несильно расстраивались. Впереди их ждал лакомый приз — избирательная кампания осени 1996-го — весны 1997-го, в которой на кону стояло несколько десятков губернаторских должностей. Основная ставка делалась на «красный пояс», оплот оппозиции. Сергей Обухов, депутат Госдумы от КПРФ, а тогда ведущий политтехнолог коммунистов, так определяет их цель: «Мы хотели показать, что можем эффективно управлять губерниями, а также сформировать костяк кадров, который способен прийти к руководству страной».

Термин «красный пояс» появился в середине 1990-х, чтобы обозначать феномен устойчивого протестного голосования в регионах, протянувшихся широкой лентой от Брянска до Среднего Поволжья и далее через Южный Урал и Южную Сибирь.

Эти области в основном совпадали с черноземным поясом России, о котором географ Татьяна Нефедова пишет как о районе крупного зернового хозяйства, где в деревне сохранялась относительно здоровая социальная среда. Ее коллега Дмитрий Орешкин подчеркивает специфику местного быта: городские семьи были тесно связаны с сельскими родственниками, которые под крышей совхозов-колхозов жили вполне неплохо, используя в личных целях возможности крупных хозяйств.

В отличие от жителей заброшенных деревень Русского Севера населению Черноземья было что терять. Крушение советской экономики нанесло по нему двойной удар: в глубокую депрессию погрузились промышленные предприятия в средних и мелких городах, а сельское хозяйство, оставшееся без огромных дотаций из госбюджета, лишилось дармовых комбикормов, удобрений, солярки, сельхозтехники.

Обухов отмечает парадоксальный факт: опорой коммунистов в 1990-е стала «белогвардейская Россия» — области, где в Гражданскую войну крестьянство оказывало решительное сопротивление большевикам. Самым стойким регионом, дольше и больше всех голосовавшим за КПРФ и Зюганова, оказалась Тамбовская область, центр Антоновского восстания.
<...>
Доля сельского населения в областях «красного пояса» составляла 35–45%. По сравнению с Западом, где этот показатель колеблется на уровне 2–7%, это очень много, а ведь есть еще и население маленьких городков Черноземья, и его занятия близки к крестьянским. В советские годы естественный процесс урбанизации искусственно сдерживался («всем классом — в колхоз»), а «лишние руки» перетекали в дотационные хозяйства, не экономившие на зарплате и не отягощенные проблемой производительности труда.

Население этих областей характеризовалось еще и державническим менталитетом, идущим от психологии обитателей засечных черт и казачества. Оно особенно болезненно восприняло распад СССР. В один день Курская, Белгородская, Воронежская и, например, Оренбургская и Ростовская области, от которых со времен Гоголя «хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь», стали приграничными со всеми вытекающими отсюда проблемами.

Первый звонок для центральной власти прозвучал в апреле 1993 года, когда на губернаторских выборах в Пензе, Брянске, Орле и Смоленске назначенные Ельциным главы регионов из демократов с треском проиграли, уступив место представителям прежней номенклатуры, самым известным из которых был Егор Строев. «Красный пояс» упрочил свою репутацию на думских выборах 1995-го и президентских 1996-го.
<...>
Сражение за «красный пояс» в 1996–1997 годах велось коммунистами в основном на энтузиазме. Если противники привлекали политтехнологов, тратили большие деньги на СМИ, привлекали административный ресурс, то кампании оппозиции, как правило, были малобюджетными. Ностальгирующие пенсионеры бесплатно разносили простенькие газеты, расклеивали незамысловатые листовки. Не нужно было ломать голову и над имиджем — поддержка Зюганова решала все или почти все. Неприятие ельцинской политики было настолько сильно, что главным тезисом программы оппозиции было слово «против» — курса президента, развала Союза, приватизации и т. д. Содержательная часть сводилась к популизму и демагогии, например к лозунгу «Главное для Тулы — оживить заводы!». Как «оживлять», за чей счет, куда девать продукцию, не уточнялось.

<...>
Губернаторские выборы не просто дали психологическую разгрузку избирателям, излившим свое отчаяние в протестном голосовании, но и перевалили на оппозицию груз ответственности за состояние дел. Новые губернаторы стремительно обуржуазивались, теряли всякую пассионарность и радикализм. Оказавшись в губернаторских креслах, коммунисты с удивлением обнаруживали, что вынуждены строить капитализм. <...>
<...>
«Советская Россия» с озлоблением констатировала, что, когда в Совете Федерации встал вопрос об одобрении Земельного кодекса в левой редакции и Василий Стародубцев подошел к оппозиционному губернатору Олегу Богомолову из Кургана, желая удостовериться, что коллега «не сдрейфит», тот отвел глаза, так как предпочел воздержаться.

Компартия «своих» губернаторов совершенно не контролировала. Попытка первого секретаря Тульского обкома Ивана Худякова повлиять на кадровую политику Стародубцева привела к резкому ухудшению отношений между ними и к потере и без того незначительного влияния коммунистов в области. Волгоградский губернатор Николай Максюта после избрания заявил: «Отныне партийные принципы не будут для меня определяющими. Партия — это общественная организация, а губернатор — государственный человек. И путать эти два понятия нельзя». А в Кемеровской области Аман Тулеев настолько запугал местных коммунистов, что те поддерживали его, даже когда он обрушился на Зюганова. Компартия оказалась заложником ситуации: она боялась сказать хоть слово неодобрения против своих выдвиженцев, они же, по сути, от нее не зависели.
<...>
С приходом в Кремль Владимира Путина многое скрытое стало явным. Главное открытие состояло в том, что абсолютной ценностью для губернатора вне зависимости от политического окраса было обладание властью. Ради нее губернаторы согласились и на изгнание из Совета Федерации, и на отмену выборов. Благо был достигнут компромисс: Кремль не инициирует отставок губернаторов в обмен на одобрение его политики.

Почему ни один из «красных губернаторов» не то что не подал в отставку в знак протеста против отмены выборов и иных путинских новаций, но даже и не пикнул? «Видимо, не созрела еще та политическая культура, которая требовала бы ради политических позиций жертвовать своим постом», — отвечает секретарь ЦК КПРФ по информационной политике, депутат Госдумы Олег Куликов. «К концу 1990-х годов губернаторы, в том числе консервативные, на своей практике поняли, что при капитализме им живется гораздо лучше, — отмечает Орешкин. — Можно учредить частный бизнес, использовать свои административные преимущества — приватизировать какой-нибудь завод — и иметь не пыжиковую шапку, черную «Волгу», казенную квартиру, как в советскую эпоху, а вполне серьезные деньги. И жить на них по западным стандартам».

В «красном поясе» изменилось и отношение избирателей к центральной власти. Путин перехватил у коммунистов державно-патриотическую риторику, и все, кто болезненно переживал «капитуляцию» Москвы перед Западом, с облегчением перешли на сторону нового президента. Если сравнить карты электоральной поддержки Ельцина и Путина, максимум прироста президентская власть набрала на территориях «красного пояса» — 15–30%.

Сотрудник аппарата ЦК КПРФ, занимающийся выборами и пожелавший сохранить анонимность, считает распад «красного пояса» закономерным. По его мнению, руководство КПРФ как в центре, так и на местах — это третий сорт советской бюрократии. Из-за своей третьесортности эти люди не смогли при смене социального строя пролезть в новую власть или в бизнес и от безысходности сбились в КПРФ. Когда появилась возможность пойти во власть на волне народного недовольства, с радостью пошли. Для «красных губернаторов» и пришедших с ними функционеров это было долгожданное возвращение в «лоно матери-церкви», в истеблишмент. После этого выбор между властью и компартией в пользу власти был для них только делом времени. При той централизации власти и налоговых поступлений, которая сложилась в путинской России, линька «красных губернаторов», как и всего «красного пояса», была неизбежной.