Дух же — это полевой, а не вещественный[1], носитель информации, еще точнее по отношению к человечеству — биополевой носитель в ранее определённом смысле слова «биополе». Соответственно, духовное наследие каждого — это та информация, которая зафиксирована в биополях человечества и биосферы: в разного рода эгрегорах[2] как внутрисоциальных, так и в общебиосферных.

Соответственно, и духовная культура — не культура вообще, а личностная культура каждого в его обращении с биополевыми носителями информации: культура вхождения в существующие эгрегоры и культура построения новых эгрегоров, культура работы с их информацией, энергетикой и алгоритмами. Любимый многими афоризм «рукописи не горят» — следует понимать не иносказательно, а прямо: именно в смысле особой живучести и неуничтожимости[3] духовного наследия, хотя многие также считают этот афоризм высокопарной метафорой, а не практически подтверждаемой истиной[4]. Но и для тех, кто согласен с этим утверждением, встает вопрос о том, как прочитать сгоревшие и иным образом утраченные или недоступные рукописи, а равно и не написанные рукописи, ведь прежде, чем стать рукописью или быть иным способом запечатленным в веществе, всякое произведение человеческого гения (как и посредственности) возникает, будучи запечатленным в духе автора или группы авторов.

И соответственно есть некоторая разница между тем, что было на духу у авторов (какие образы, понятия и связи между ними: вспомните о триединстве материя-информация-мера), и что нашло выражение в унаследованных от них вещественных памятниках культуры. И есть некоторая разница между тем, что было на духу у авторов, и какие образы, понятия и связи между ними воспримет из вещественных памятников культуры в свой дух читатель, зритель, случайный невнимательный и рассеянный мимо-проходя­щий по жизни субъект, при соприкосновении с вещественным памятником культуры. И как творчество в свое время требовало от авторов некоторого уровня духовного развития, так и восприятие того, что действительно было на духу у авторов, требует от тех, кто соприкасается с плодами их творчества, определённой духовной развитости: иначе, как говорится, «не в коня корм».

[1] В триединстве «материя-информация-мера» могут быть различимы по признакам «видимости — невидимости» и «осязаемости — неосязаемости» большинством, составляющем основную статистическую массу, вещество и дух. И тому, и другому свойственны все проявления триединства «материи-информации-меры». В сознании большинства вещество отождествилось со всей материей вообще, вследствие чего дух стал представляться идеалистам существующим, но нематериальным, а материалистам — попросту не существующим. Потом наука выявила разного рода поля, веществом не являющиеся, но оказывающие воздействие на «материальные»=«веществен� �ые объекты». Но не смотря на это, дух по-прежнему почитался материалистами несуществующим. Идеалисты же оказались не в силах признать в материальных полях известный им дух и потому не смогли преодолеть в своем мировоззрении дуалистическое противопоставление «вещество («вся материя») — дух» и выйти на видение триединства «материи-информации-меры», свойственного всему в Мироздании.

[2] Эгрегор — коллективный дух. В речи на основе заимствований из латыни соответствие однозначное «личностное — соборное»: одно из значений слова «индивид» — неделимый, а не «своеобразный» с каким значением оно большей частью употребляется в русском языке; «эгрегор» — однокоренное с «агрегат», т.е. некая «сборка многих неделимостей-индивидов». Соответственно русскоязычным аналогом «эгрегора» является «соборность», включающая в себя более чем одну личность, в каком слове аспект «неделимости» явно не осмысляется, но подразумевается.
Тема порождения обществом эгрегоров и варианты взаимодействия индивида и эгрегоров более обстоятельно рассмотрена в нашей работе “К Богодержавию…”. В настоящей работе мы повторим только то, что необходимо для освещения и понимания рассматриваемой ныне тематики.

[3] По крайней мере, на интервале жизни глобальной цивилизации.

[4] Другое дело, что освоение всех практик — субъективно, вследствие чего то, что подтверждаемо практически для одних, не подтверждается практикой других. Об этой особенности практики как критерия истинности диалектический материализм умалчивает.